Лубяко Лев Валентинович

Кандидат физико-математических наук, старший научный сотрудник отдела физики ат-мосферы и микроволновой диагностики

Родился 19 января 1942 года

(Полная версия воспоминаний)

Предложение задуматься о жизни и изложить этапы большого пути было необычным и неожиданным, кроме того, оно поступило в День дурака – 1 апреля 2026 года. Тем не менее, как выяснилось, это была не первоапрельская шутка и вообще не шутка. Как это ни странно, но, как это бывает со стариками, я развернулся к прожитой жизни и задумался. По размышлении понял и смирился, что большого пути в моей жизни не было, а этапы были – то взлёт, то посадка, то снег, то дожди. Кругом было столько интересного, что время транжирилось без оглядки на карьерную полезность. Однако тщеславие есть тщеславие, а прошлое – это такой виртуальный мир в памяти – пособие для понимания происходившего и взгляд издалека.

Конечно, с чего-то надо начать, так что начну с начала. Родился я в январе 1942 года в городе Горьком как раз на Крещение. Был пятый месяц войны – время первых успешных побед под Москвой. Хотя война грозила бедами, и будущее для всех было непредсказуемо, мои родители Гитлера не побоялись, и я всё-таки родился. Родители: мама – Лубяко (в девичестве Смирнова) Екатерина Ивановна, папа – Лубяко Валентин Николаевич. Ещё у меня была старшая сестра – Никонова (Лубяко) Галина Валентиновна. От войны помню лишь, как она кончилась. Отец снял с окон светозащитные шторы из плотной чёрно-синей бумаги, а поздним вечером мы смотрели салют над Сормовским парком. Не очень впечатляющий, но весьма радостный. Жили мы на заводской окраине города – Калининский посёлок. Это тогда называлось Новым Сормовом. Десятка полтора четырёхэтажных и двухэтажных кирпичных домов, окружённых бараками и заводами. Отец работал на артиллерийском заводе имени Сталина, который получил своё высокое по тем временам звание за успехи в выпуске нужной фронту продукции. Отец встретил войну, будучи начальником цеха, а в 1943 году был избран председателем заводского комитета профсоюза. Позже он стал членом ЦК профсоюза оборонной промышленности и начальником планово-производственного отдела завода.

Через два года после окончания войны у отца случился инфаркт, что было неудивительно – война отняла здоровье у многих, и на заводе была целая волна инфарктов. Первый он пережил, но второй инфаркт в 1954 году стал для него последним, и мы остались одни. Много позже один из сослуживцев по НИРФИ подарил мне газету «Горьковская Коммуна» за 9 мая 1945 года. На первой странице был портрет И.В. Сталина и поздравление народа с победой над Германией, а на второй помимо всего прочего – фотография шестерых представителей завода, внёсших существенный вклад в Победу, среди них был мой отец. Для справки: за время войны заводом было выпущено 100 тысяч пушек. Как ясно из сказанного, я и в детстве любил отца, и сейчас горжусь им.

Все связанные со смертью отца тяготы упали на мать. Я не хочу, да и не смогу рассказать, как мы жили. Всем вокруг нас было после войны нелегко. Безусловно, всем хорошим – и здоровьем, и образованием – я обязан маме, которая вела наше семейное хозяйство, и сестре, только-только начавшей работать в школе учителем истории. Самому-то мне в школе было легко, читать я научился где-то ещё в четыре года. Правда, как вспоминала мама, любимой книгой в то время у меня была «Сага о Форсайтах» Голсуорси. Думаю, привлекал формат – такой увесистый «кирпич». Так что со школьной программой справлялся без особой усидчивости. Это потом мне вредило – недостаточная организованность.

Уже на первом курсе радиофизического факультета университета я понял, что учиться я не умею. Пришлось учиться учиться. Со временем переформатировался.

На радиофаке мне нравилось всё: и товарищи, и преподаватели, и то, что наши педагоги не жалели сил и времени, чтобы понять, что мы из себя представляем и пробудить в нас интерес и уважение к будущей профессии. Пользуюсь случаем сказать им спасибо. А.Г. Любина, Г.И. Шилова, В.И. Таланов, М.А. Миллер, А.Н. Малахов, Д.М. Гудков, Н.А. Фуфаев, Г.М. Жислин, П.П. Иванов, Ф.А. Маркус – это далеко не полный список людей, пахавших на ниве нашего обучения.

Птенцы были отзывчивы. На лекции академика Гинзбурга о развивающихся направлениях физики, которые он устраивал во время нечастых приездов в Горький, собиралось столько народу, что в самой большой аудитории радиофака было теснее, чем в троллейбусе в часы пик. Позже, в НИРФИ, мне посчастливилось некоторое время работать совместно с Ксенией Александровной Горониной, читавшей на радиофаке «общую физику», и заниматься с нею освоением экспериментальной техники коротковолновой части миллиметрового диапазона волн на сверхразмерных волноводах. Мы исследовали «продольную» интерференцию волноводных мод, обусловленную их дисперсией. К сожалению, нам не удалось «выцыганить» ЛОВ – генератор монохроматического излучения в миллиметровом диапазоне волн – для проведения эксперимента, и мы не добрались до нужного результата. И вместо эффекта Горониной сейчас существует эффект Тальбо. Но это было потом.

Когда я окончил второй курс, случилось чудо. В студенческие времена тоже бывают чудеса – меня взяли в радиоастрономическую экспедицию НИРФИ на Восточный Памир. Так что в летние каникулы 1962 года студент работал в большом и новом для себя коллективе. Впервые в горах, да ещё и высоко – мы обосновались на высоте 3850 м – всё окружающее было саказочно и необычно. Тем более что в пятидесятые годы в этом урочище Чичекта была космическая станция, и сохранились не только жилые «финские домики», но и шахты, заполненые остатками приборов – счётчиков Гейгера для ловли энергичных частиц, и привезенным из Норильска серным колчеданом, служившим замедлителем. Мы в эти подземелья лазали, как в музей. Всё жутковато и фантастически интересно.

Должность моя была лаборантская: «принеси-подай», дежурство на кухне и помощь в монтаже оборудования, но было и первое знакомство с приёмной техникой. Его величество супергетеродинный приёмник четырёхмиллиметрового диапазона длин волн с метровым зеркалом антенны производил впечатление. Это разработка 7-го отдела НИРФИ, отдела Всеволода Сергеевича Троицкого. Исследованиями руководил Кисляков Альберт Григорьевич, по совместительству начальник экспедиции, а измерения выполняли Клавдия Максимовна Стрежнева, Николай Васильевич Серов и я – «лунатик». В процессе проводившихся измерений «лунатик» находился на горе, где располагалась искусственная «Луна» – диск из поглощающего излучение материала, служивший эталоном чёрного тела. И по команде снизу при калибровке радиометра я поднимал и опускал эту «Луну». Надо сказать, что приёмник был капризен. В качестве гетеродина в нём использовался отражательный клистрон. Клистронов было несколько, они постепенно отправлялись на «выход из строя». Знакомство с генераторами и приёмниками с тех пор сопровождало меня всю жизнь. Конечно, в то студенческое время мои скромные познания были недостаточны чтобы пробежать всю цепочку от постановки задач эксперимента, методики измерения до построения модели лунного покрова. Да и о том, что эта модель строится в интересах луноходной программы, стало известно много позже.

По завершении работы в экспедиции ниточки, связывающие меня с НИРФИ, сохранились, и моё образование в мире приёмников коротковолновой части миллиметрового диапазона волн продолжилось под руководством Льва Ивановича Федосеева. На начальной части дороги это были детекторные приёмники, которые я научился делать почти такими же по качеству, как Федосеевские. С дипломом мне несколько не повезло. С одной стороны, отдел проводил работы по исследованию распространения миллиметровых волн в атмосфере, и я работал в составе многомесячной экспедиции в Феодосию, где проводились измерения в натурных условиях. За мной была подготовка приёмной аппаратуры для регистрации флуктуаций угла прихода пучка излучения, обусловленных рефракцией в атмосфере. Естественно, я участвовал и во всех проводившихся исследованиях рефракции. Фактически мы проводили мониторинг. И однажды нам повезло. Тихим крымским вечером луч, проходящий на высоте нескольких метров над морем, коснулся поверхности, и мы наблюдали многолепестковую структуру, образовавшуюся из-за интерференции.

Кроме этой основной работы я помогал Юрию Алексеевичу Дрягину в исследовании линии поглощения водяного пара. Последнее было в какой-то степени проще для меня и понятнее для окружающих. Однако я самоуверенно решил защищать диплом по рефракции. Вот тут-то и выяснилось, что мой руководитель Федосеев этим никогда не занимался, да и сами исследования рефракции в плане работ не стоят. Вдобавок, по каким-то нелепым правилам, меня попросили защищать диплом на месяц раньше. Земля стала настолько круглой, что будущее исчезло за горизонтом. В общем, я не смог увлечь комиссию величием проделанной работы и, если бы Виктор Иванович Гапонов за меня не заступился, наверное стал бы второгодником.

Тем не менее, в декабре 1964 года университет был окончен, а в январе 1965 года меня приняли на работу младшим научным сотрудником в 9-й отдел НИРФИ, которым руководил Израиль Лазаревич Берштейн. Отдел состоял из двух лабораторий. Я естественно попал в ту, которая занималась исследованиями в коротковолновой части миллиметрового диапазона волн. Занимались мы со Львом Ивановичем Федосеевым радиоастрономией. При невысокой чувствительности детекторных приёмников радиоастрономия ограничивалась исследованием Луны и Солнца.

Работы по программе Троицкого–Королева продолжались, было несколько выездов «многочастотной» командой на затмения Луны. В одном из них я участвовал ещё студентом – Новый год 1964 мы отмечали в Уссурийске. Пронаблюдали затмение, отрапортовали Всеволоду Сергеевичу теллеграммой: «Луна – из чугуна». Всё-таки с грунтом мы угадали и луноход сделали на колесиках.

Пожалуй, последней лунной работой, не считая измерений диэлектрических свойств луноподобных земных пород, была длительная экспедиция на Тянь-Шань в 1966 году. Работа выполнялась на базе Государственного астрономического института имени П.К. Штернберга (ГАИШ), расположенной в горах близ города Алма-Ата. Верх моих достижений – создание карты теплового радиоизлучения Луны на волне 1,15 мм. В силу сложившихся обстоятельств Лев Иванович не смог поехать весной на Тянь-Шань, и лунная карта стала моей первой самостоятельной работой. Конечно, мне в помощь была придана группа из «более взрослых» сотрудников: опытный в метеорологических измерениях Пётр Васильевич Шобырев и механик «золотые руки» Евгений Олонов.

Теперь о карте. Это довольно условно. При угловых размерах Луны 30 минут снимать карту с угловым разрешением 7 минут – это, конечно, не ахти какое пространственное разрешение, но всё-таки – карта. Я снимал её в течение двух месяцев, по полученным данным построил зависимости яркостной температуры Луны от фазы для нескольких областей Луны: центральную по экватору и две, смещённых на ширину диаграммы направленности антенны вверх и вниз. Вот тут-то и вылез эффект.

Динамика лунной картинки открыла много интересного в лунной кинематике. В частности, стало ясно, что измерения с высоким пространственным разрешением существенно расширяют возможности определения параметров лунного грунта. Дело в том, что терминатор (граница между тенью и светом) смещается по диску Луны с разной скоростью относительно оси, проходящей через её полюса. Это проявляется особенностями в фазовом ходе. В принципе, фазовый ход можно просчитать при заданных моделях поверхности и получить локальные парметры, то есть расширить поток информации. А далее – смешно.

Лев Иванович Федосеев похвастался Всеволоду Сергеевичу Троицкому, тот, в свою очередь, в Киеве на Международном симпозиуме, куда мы приехали большой командой, рассказал доктору Джаффе – руководителю американской программы «Сервейер» (по которой лунный экскаватор выкопал канавку на Луне). Джаффе сказал, что он из Киева едет в Горький и обязательно ознакомится с нашей картой. Вот тут-то потихоньку всё пошло вспять. Карта была достаточно убога, и лучше было ею не хвастаться. Изначально-то мы решили, что это начало дороги для будущих исследований, но увы, изменчивая судьба (в лице моего руководителя) повернула дорогу в другую сторону. Эксперимент признали сырым и отложили до лучших времен, а путь к этим временам растаял в бесконечности. Доктора Джаффе же свозили в Зименки, на волжский простор. Маленький казус – путешественник в деревне увидел долбленное корыто для кормления свинок и завопросил, что это за саркофаг. Кто-то ему объяснил, что это челнок – лодка, с которой рыбу ловят. Гость быстрехонько фотоаппарат с себя снял, залез «в лодку» и попросил, чтобы его «сфоткали», как сейчас говорят. Ну а далее всё было традиационно – уха, стерлядки и никаких воспоминаний о Луне.

Немного об измерениях диэлектрической проницаемости (ε) земных пород, минералов, искусственных и неискусственных кварцев и вообще всего, что под руку попадёт. Это тоже был небольшой праздник жизни. Возился я с интерферометрами на сверхразмерных волноводах и довозился – придумал метод измерения диэлектрической проницаемости твёрдых и жидких веществ. Всё было так просто, что учёный совет не поверил, что это я придумал. Проверили, и на конкурсе молодых специалистов мы с моим однокурсником Юрием Чугуновым (теоретиком) разделили вторую премию. Пустячок, а приятно.

Ну а жизнь тем не менее продолжала свою спираль. Во-первых, эпоха детекторных приёмников объявила о своём окончании, а во-вторых, мы овладели техникой, основанной на сверхразмерных волноводах, что позволило продвинуться в создании трактов СВЧ с малыми потерями для приёмников коротковолновой части миллиметрового диапазона волн. Мы стали старше, опытнее и вступили в эпоху высокочувствительных супергетеродинных приёмников. Появились свои первопроходцы в лице Юрия Витальевича Лебского и возглавляемой им лаборатории в отделе, созданном для разработки нестандартной исследовательской аппаратуры миллиметрового диапазона волн. Какое-то время институт был даже одним из лидеров на этой стезе. Справедливости ради отмечу, что эта эпоха началась с конкретного приёмника, который был создан Альбертом Григорьевичем Кисляковым и Александром Илларионовичем Наумовым. «Новичок» представлял собой супергетеродинный радиометр двухмиллиметрового диапазона волн и, что было новым, с высокой промежуточной частотой. Спад шумов гетеродина при удалении от линии генерации и возможность увеличения полосы приёма позволили радикально поднять чувствительность радиометра. Первые испытания, проведённые в той же тянь-шаньской экспедиции, показали, что приёмник по чувствительности не менее чем на два порядка превосходил детекторные. Единственный недостаток – в нём использовалась лампа бегущей волны с закрытыми параметрами, что не допускало открытой публикации.

Приёмник был настолько хорош, что руки чесались сделать такой же. Мой руководитель с величайшим огорчением понял, что детекторные приёмники кончились, и стал активным пропагандистом новой техники. Сделать такой радиометр технически было доступно, к тому же привлекала возможность продвинуться вверх по частоте, в диапазон 1,1–1,7 мм, что открывало новую страницу в радиоастрономии и спектральных исследованиях атмосферы. Первым не выдержал и взялся за дело Юрий Алексеевич Дрягин, руководитель нашей лаборатории. Всеобщее уважение в институте он завоевал как талантливый экспериментатор, имеющий опыт работы в спектроскопии коротковолновой части миллиметрового диапазона волн и создании измерительной техники, в том числе и в создании супергетеродинных приёмников в этом диапазоне волн. Юрий Алексеевич увлечённо взялся за дело, и его труды завершились успехом – приёмник был создан. Но это был ещё не радиометр – «термометр» для измерения яркостной температуры всего на свете. Чтобы превратить приёмник в радиометр, макет был передан со всеми проблемами Льву Ивановичу Федосееву. Самой главной из известных проблем было наличие паразитного сигнала. Он обусловлен тем, что часть мощности гетеродина, поступающей на смеситель, просачиваается в тракт антенны. Этот сигнал модулируется и отражается в сторону смесителя, и такой вот, похожий на правду, паразитный сигнал поступает на вход смесителя вместе с полезным и искажает его работу.

Я тогда занимался интерферометрией и предложил Федосееву использовать интерферометр Майкельсона на сверхразмерных волноводах с необходимой разностью хода в качестве модулятора. При настройке на максимум итерференции мы получали максимум модуляции на второй гармонике частоты модуляции, а при настройке на нуль интерференции – максимум на первой. Сделали такой модулятор, проверили – получилось, и я на радостях похвастался лидеру нашего отдела в работах по оптике Юрию Ивановичу Зайцеву. Юрий Иванович грамотно объяснил мне, насколько эффективнее использовать двухканальный интерферометр Маха–Цендера в нашей задаче, чем я радостно поделился «со товарищи». Мы попробовали и действительно получили глубокое подавление паразитного сигнала – приёмник стал радиометром. Такой интерферометр играл роль диплексера и позволял без потерь подвести к смесительному диоду оба сигнала – и принимаемый, и гетеродинный, а шумы гетеродина, как мы поняли через два с лишним года, на смеситель не поступали. Мы с Федосеевым договорились написать статью: моя часть о смесителе, а его – обо всём остальном, но я как соавтор не состоялся. Честно говоря, меня это расстроило, но не сильно.

В это время Александр Александрович Андронов, будущий член корресподент академии наук, пригласил меня поучаствовать в создании твердотельного МЦРа. Признаться, для меня было много нового и трудного в освоении твердотельной техники. В частности, были сложности с криогеникой – я никогда не работал с жидким гелием. А там всё непросто, так как гелий надо было собирать, и это целый ритуал. Тем не менее, было у кого учиться. В нашей лаборатории работал тогда Владимир Александрович Лопырев – большой специалист по криогенной технике. Всё бы ничего, но меня срочно позвали в армию.

На комиссии мне не удалось убедить областного генерала, что родина-мать ошиблась, и я ей нужнее на своём рабочем месте. В итоге «на деревне расставание поют, провожают, провожают гармониста в институт». Попрощавшись с семьей: женой Зиной, сыном Сергеем и мамой, я отправился в дорогу. Путешествие в армию напоминает Швейковские приключения. Первый пункт – Киев. Приехал, пошёл в комендатуру. Объяснили, что я должен вернуться к вокзалу и на ближайшей остановке трамвая спросить кого-нибудь: «Где тут военные размещаются?». Ну, чего мудрить, я так и сделал. Девица, которую я спросил, уточнила: «Вам штаб армии или дивизии?». Так я оказался в нужной мне армии. Меня там как будто ждали, накормили и снабдили адресом в Одессе. Рано-рано утром приехал в Одессу, погулял и пошёл сдаваться. Иду по указанной улице и обнаруживаю, что дом номером меньше есть, а далее есть номером больше, а нужного мне номера нет. Долго крутился туда-сюда и почти впал в отчаяние. Уже в вечернем сумраке вижу – солдатики курсируют между калиточкой в заборе и магазином. Подошёл, чтобы поставили на путь истинный, а над калиткой нужная вывеска с нужной мне улицей и нужным мне номером дома. Через полчаса поселили в гостинице «Чайка» и через день определили дальнейший путь – на Херсон. В Херсоне-то меня и назначили на новейший тогда зенитный ракетный комплекс. И оказался я в Цюрупинске (или Алешки), и довольно быстро был приобщён к воинской службе. Не могу сказать, что время быстро пролетело, работы было много, чисто технической, и времени иногда не хватало. Как-то незаметно вылез в эксперты по неисправностям. Это было нетрудно, большинство офицеров переучивались с другой техники и конечно редко становились «асами». Пожалуй, в армии я впервые почувствовал уважение сослуживцев к себе за работу, которую делал.

Вернулся через два года в институт, а там чуть ли не на каждом столе интерферометры Маха–Цендера. Смеситель с интерферометром за время моей службы завоевал всеобщее признание, и, наконец, мы поняли самое главное его свойство. В борьбе с шумами гетеродина Лев Михайлович Кукин, которому Юрий Алексеевич Дрягин поручил сделать балансный смеситель на сверхразмерных волноводах, обнаружил, что смеситель с интерферометром Маха–Цендера – это и есть балансный смеситель, но с одним диодом. Это было прозрение, и мы долго выспрашивали авторов первой статьи, не думали ли они в эту сторону. Не думали. Мы написали заметку, где «на ура» изложили понятое.

За два года моей армии произошла реорганизация в Институте – был создан большой отдел под руководством Авенира Михайловича Белянцева (добрая половина будущего Института физики микроструктур). Андронов командовал теоретическим сектором и группой, занимавшейся созданием МЦРа. Я как-то не вписывался в эту компанию и пошёл в лабораторию Дрягина в этом же отделе. Мы как и прежде занимались локацией. В какой-то степени нас подтолкнуло к этому то, что твердотельная группа нашего отдела придумала квазиоптический антенный переключатель на базе модуляции проводимости полупроводниковой пластинки из антимонида индия (InSb). Пластинка охлаждалась жидким азотом, что поднимало потенциал ионизации до нужного нам уровня. Зондирующий сигнал высокого уровня мощности вызывал пробой на поверхности полупроводника, как бы металлизируя её, отражался в антенну и излучался, а слабый принимаемый антенной сигнал не менял свойств полупроводника и через пластинку проходил на смеситель приёмника. Недостатком такого переключателя была пороговая зависимость от величины поступающей мощности. Если по каким-либо причинам сигнал передатчика был меньше по мощности и не пробивал пластинку по всей плоскости, то значительная часть мощности поступала в тракт приёмника и выжигала смеситель. Нужен был ключ, который бы закрывал смеситель на время генерации сильного сигнала. Мне это удалось. Причём, сделаный ключ обеспечивал защиту входных цепей приёмника при мощности до 3 кВт – полной мощности зондирующего сигнала. Это позволило избавиться от полупроводникового переключателя с его охлаждением до 77 К и реализовать с трёхдецибельным ответвителем надёжный и простой одноантенный приёмопередатчик. Вот тут-то Авенир Михайлович и решил, что нашей троице (Дрягину, Кукину и мне) надо защищаться. Он даже сам поделил работу на три части и написал три плана диссертаций, но опять не судьба, и троица распалась. Впрочем, госпремию работа получила. Нам с Кукиным хотели дать премию Ленинского комсомола, однако мы по возрасту не подошли. Ничего страшного, быстрёхонько нашли с нужным возрастом.

Далее очередной счастливый случай – создание радиометра-скаттерометра коротковолновой части миллиметрового диапазона волн для проведения исследования земных покровов с самолета. Работа была предложена профессором Валентином Семеновичем Эткиным, руководившим отделом Института космических исследований (ИКИ АН СССР), занимавшимся дистанционным зондированием Земли. Надо отметить, что поначалу от этой работы ИПФ чуть не отказался. По-видимому, наш директор академик Андрей Викторович Гапонов-Грехов имел свои причины быть осторожным. Мне удалось его убедить в том, что для нас это новая точка роста, и со словами, что он разрешает только потому, что не привык запрещать работать, тема была взята. Надо сказать, что в дальнейшем Андрей Викторович со вниманием и приятной доброжелательностью за нашими делами приглядывал. Так как его замы отказывались подписывать мои бумажки, то мы встречались часто, и иногда я был участником содержательной беседы. Я очень ценил и ценю его доброе ко мне отношение.

В работе, как всегда в начале, было много неразберихи, но постепенно были продуманы схемы скаттерометра и радиометра, а после первых лётных испытаний макетов созданы адекватные конструкции приборов. В частности, я заинтересовался квазигомодинной схемой скаттерометра с синусоидальной частотной модуляцией, которая позволяла поднять чувствительность за счёт когерентной обработки принимаемого отражённого сигнала. Отмечу, что благодаря рукастому и изобретательному Владимиру Вадимовичу Бредихину вносимые новшества быстро принимали осязаемую форму. В разработке радиометра и испытаниях приборов принимал участие Владимир Владимирович Паршин. В частности, им был разработан термостат для СВЧ блока радиометра, который позволил реализовать высокую стабильность работы прибора в условиях изменчивости температуры в люке самолёта при полёте на малой высоте и смене ландшафта поверхности.

Рождение скаттерометра двухмиллиметрового диапазона волн и создание, в целом, самолётного комплекса для активного и пассивного зондирования земных покровов было приятной удачей. Как показали лётные испытания, аппаратура обладала необходимыми характеристиками и, по-сути, впервые продемонстрировала возможность проводить с самолёта исследование земных ландшафтов методом активной локации в двухмиллиметровом диапазоне волн.

Отдельно поделюсь впечатлением от совместной работы с командой ИКИ. Насколько важны добрые взаимоотношения, легко понять в сложных условиях. Нам приходилось проводить по восемь часов в замкнутом объёме самолёта, и так каждый день в течение 100 часов месячного налёта. Условия полётов частенько отличались от дачных. От курорта на высоте 200 м над Чёрным морем до шторма в 7–8 баллов над океаном, когда пилоты просят подняться повыше, чтобы не рулить вручную. Мы работали с группой, которой руководил Юрий Борисович Хапин. Большая часть подготовки и проведения экспедиций состоялась в компании Алексея Кузьмина, Анисковича (не помню имя), Светланы Гречко, Александра Смирнова, Юрия Трохимовского, Владимира Гершензона, Сергея Диковича. Это добрые и отважные люди. Их приключения могли напугать кого угодно, а они не пугались. В качестве примера случай, когда их ИЛ-14 пришлось выбираться в течение нескольких часов над океаном с перегревающимся двигателем и садиться на одном двигателе в Петропавловске-Камчатском. Как сказал один из моих друзей – бывший штурман лёгкого бомбардировщика – узнав, что в основном мы будем летать на высоте 200 м: «Парашюты вам не понадобятся».

Работа с ИКИ продолжалась в течение пяти лет с общим полётным временем порядка 400 лётных часов. В 1982 году работы над аппаратурой успешно закончились, и мы вышли на исследовательскую часть. Я внутренне чувствовал победу, однако всё пришлось бросить. Снова «то взлёт, то посадка»...

В качестве самолёта-лаборатории ИКИ использовали самолёты ледовой разведки ИЛ-14. После неудачной посадки одного из ледовых разведчиков на о. Хейса и гибели двух лётчиков-наблюдателей изменились правила игры. Лётчиков-наблюдателей обязали проходить соответствующую медкомиссию. Я со своей гипертонией не стал соваться, и далее дистанционным зондированием по существу не занимался. Тем не менее, ряд наземных измерений со скаттерометром мне удалось организовать, и мы получили большой объём результатов по рассеянию излучения коротковолновой части миллиметрового диапазона волн морской поверхностью. Радиометр использовался в составе многочастотного радиометрического комплекса ИКИ при исследовании снежного покрова на базе Азау в Приэльбрусье. Такая аппаратура позволяла дистанционно определять образование глубинной изморози, предвестника схода лавины. Значительная часть экспериментальных работ была выполнена Ольгой Моченевой, молодой сотрудницей ИПФ.

Новый 1988 год мне посчастливилось встретить на острове Хейса (Земля Франца Иосифа), а попал я туда потому, что надо было помочь Юрию Юрьевичу Куликову, занимающемуся мониторингом озонного слоя по собственному излучению озона в линии поглощения 110,8 ГГц. В то время у нас были организованы две озонных экспедиции: одна в Арктику, а вторая в Антарктиду. На Арктику людей не хватило. Все товарищи, которые собирались составить ему компанию, не смогли по разным причинам поехать. Вот я и поехал на одну ночь продолжительностью в три с половиной месяца.

Следующий «взлёт» (с 1991 года и до сего дня) связан с тем, что я был вовлечён в исследование возможности создания диагностики плазмы на установках управляемого термоядерного синтеза (УТС), основанной на анализе спектра рассеяния мощного миллиметрового излучения на флуктациях электронной плотности плазмы при выполнении условия коллективности рассеяния. Ценность такой диагностики в том, что она по спектру рассеянного излучения позволяет определить ионную функцию распределения, а в случае максвеловской плазмы – ионную температуры плазмы. Коэффициент рассеяния мал и, чтобы увидеть рассеянный сигнал, нужны мощный источник зондирующего излучения и высокочувствительный приёмник-анализатор спектра. Первые попытки исследования спектров коллективного томсоновского рассеяния на установках УТС проводились с использованием мощных импульсных лазеров. Однако, при малой длительности лазерных импульсов необходимой чувствительности и, соответственно, точности измерения спектра получить не удалось.

В литературе того времени широко обсуждалась возможность постановки эксперимента по коллективному томсоновскому рассеянию (CTS) с использованием микроволнового излучения. С появлением гиротронов – мощных генераторов миллиметрового излучения – работающих в квазинепрерывном режиме, открывалась возможность проблему решить радикально. Кроме того, переход в коротковолновую часть миллиметрового диапазона волн существенно расширял область углов зондирования плазмы, для которых выполняется условие коллективности рассеяния, что упрощало выбор геометрии рассеяния. Радиометрическая чувствительность приёмника при требуемом времени усреднения (от 1 до 10 мс) позволяла наблюдать спектры рассеяния с высоким отношением сигнал/шум.

Наиболее решительно здесь выступали британцы, начавшие подготовку эксперимента на токомаке JET. Они подготовили приёмник – многоканальный анализатор спектра – и договорились с ИПФ насчёт предоставления гиротрона. Так что время нас подгоняло. В институте одним из лидеров в теоретических вопросах проблеммы CTS-диагностики являлся руководитель нашего отдела Евгений Васильевич Суворов. На рабочем семинаре он обсудил возможность постановки эксперимента.

Я никогда не занимался диагностикой плазмы, но имел опыт работы с доплеровским радиолокатором, в котором использовался мощный источник зондирующего сигнала в сочетании с высокочувствительным приёмником – анализатором спектра. Эксперимент по коллективному рассеянию – это некий случай радиолокации в особых условиях. В локации зондирование объекта происходит в свободной атмосфере, а зондирование плазмы – в замкнутом объёме металлической камеры. Характерные величины: мощность гиротрона 5×10⁵ Вт, частота 140 ГГц, длительность импульса – до нескольких сот миллисекунд, коэффициент рассеяния на флуктуациях электронной плотности ~1×10^-221/Гц.

Казалось, что известные нам супергетеродинные приёмники с лихвой обеспечивают прекрасный приём и анализ. Но каковы шумы гиротрона? Это то, что реально ограничивает чувствительность. Вот с этим-то вопросом я и вылез. Сравнимы ли они по величине с рассеянным сигналом? Тут мы многого не знали. С измерения шумов гиротрона всё и началось. Вклад этих шумов зависит от уровня паразитного сигнала на частоте гиротрона, попадающего в приёмный канал и, помимо всего прочего, надо было знать развязку между входным и выходным каналами. С подачи Анатолия Фраймана мы провели эксперимент по оценке величины развязки при нескольких геометриях. Измерения выполнялись на макете – трубе диаметром 600 мм, в которой насверлили соответствующие дыры.

Для предварительной оценки шумов гиротрона подготовили аппаратуру и измерили шумы импульсного 8 мм гиротрона (Лучинин Алексей Григорьевич. Скалыга Наталья Константиновна. Нусинович Григорий Семенович). Позже открылась возможность работы с 140 ГГц гиротроном. Мы измерили спектр рассеянного излучения, соорудив 10-канальный анализатор спектра (тут нас пожалел и помог с фильтрами Юрий Алексеевич Дрягин). Гиротроном руководил Андрей Куфтин, а «мериловкой» – мы с Наташей Скалыгой.

Времена были трудные, и наши начинания в CTS-диагностике не получили поддержки на отечественных установках УТС. Даже там, где была плазма, не было денег. Мы с Юрием Яковлевичем Бродским посетили Курчатовский институт – «нет денег», но с сожалением. А вот более удачливый Евгений Васильевич Суворов, будучи на конференции в Италии, сумел договориться с доктором Франческо Пабло Орсито (ENEA, Италия) о постановке эксперимента на токомаке FTU во Фраскати. Денег на тот момент тоже не было, но вмешался случай.

Работа ИПФ РАН с Max Plank IPP Institute по ЭЦ нагреву плазмы на стеллараторе W7-AS в городе Гархинг (Германия) дала настолько отличные результаты, что наши немецкие коллеги добились некоторой премии для поддержания дальнейших совместных работ. И, так как деньги были внеплановые, доктор Фолкер Эркман, возгдавлявший ЭЦ нагрев на W7-AS, предложил истратить их на какой-либо внеплановый эксперимент. Вот тут-то наш директор Александр Григорьевич Литвак и предложил исследовать коллективное томсоновское рассеяние (CTS), используя установленный в системе ЭЦ нагрева 140 ГГц гиротрон в качестве источника зондирующего излучения и разработанную нами аппаратуру для изучения спетра рассеянного излучения. (Прошло много времени и может я упустил какие-нибудь детали, так я их и не знал).

Это все было в 1992 году, а в мае 1993 года мы уже начали устанавливать аппаратуры в Гархинге. Научным руководителем работы стал Суворов. На меня же были возложены руководство проектированием и изготовлением двух комплектов аппаратуры, монтаж и размещение CTS-аппаратуры на рабочих площадках и проведение эксперимента на стеллараторе W7-AS (Германия), а потом с 1996 года на токамаке FTU (Италия). Круг исполнителей существенно расширился. Конечно, всё сделанное прошло через меня, но было результатом творческой мысли большого авторского коллектива. Список публикаций того времени приведён в приложении.

Я никогда до того времени не был за границей, как говорится «первый раз в первый класс». Первые впечатления о Германии, что к нашему приезду всё почистили и помыли. Поселились мы в Гархинге (от Мюнхена 15 км), а от стелларатора 10 минут на велосипеде. Был конец мая, все цвело, но было не до того. Аппаратура пришла, но задержалась на таможне, так как один ящик развалился. Нас с Суворовым в аэропорту встретил доктор Фолкер Эркманн, и по пути в Гархинг мы завернули на таможню, где нас попросили опознать все, расположенные на деревянной подставке, вещи из ящика. Выглядело это солидно и даже немного комично, но нерасторопно. Вот тут-то доктор Эркман и объяснил чиновнку, что он приехал собственной персоной показать важность работы, и попросил, чтобы не было никаких проволочек. Это впечатлило таможенников, и груз быстро доставили на другой день. По-видимому, статус работы, освящённый правительственным решением, был высок.

Первое впечатление от стелларатора – этакое нарядное создание, мощное и красивое, к которому и подойти-то трудно из-за изобилия всяческих труб и линий передач, приборов многообразных диагностик. Тут же вблизи стелларатора разместили и наше чудо. О, наша наивность! Конечно мы не думали, что магнитное поле существует только в учебниках, но высокочастотную часть приёмной системы разместили практически между катушек мощных магнитов. Пришлось отодвигаться. В конце концов добились, что в отсутствие гиротрона всё работает – тепловое излучение плазмы мы видим с хорошим запасом отношения сигнал/шум. А вот с гиротроном – всё забито паразитным сигналом на частоте гиротрона. Чтобы подавлять такой паразитный сигнал (а при работе не в свободном пространстве он просто обязан существовать), был изготовлен квазиоптический узкополосный режекторный фильтр или, «по-импортному», нотч-фильтр. С ним пришлось повозиться. Предварительно он был настроен на нужную частоту, а вот в холле стелларатора частота изменилась. Из-за разницы температур в помещениях. Второе, что вылезло при работе с гиротроном – в холле обнаружили значительный уровень фонового излучения на частоте гиротрона. Оказалось, его источник – неэкранированная зеркальная линия для транспортировки излучения гиротрона (450 кВт) к стелларатору. Часть передаваемого в линии излучения рассеивается и поступает в открытое пространство холла. После многократного рассеяния на расположенных в холле конструкциях оно становится изотропным и частично попадает на вход приёмника, минуя нотч-фильтр. Впрочем, поведение таких паразитных сигналов неконтролируемо. В частности, наш гиротрон сумел поджечь тряпку, которой прикрыли оптический диагностический аппарат, находившийся в стороне, в нескольких метрах от линии. Паразитные сигналы таких уровней смертельны для приёмника, но на первое время нас выручило то, что наши немецкие коллеги разработали нотч-фильтр на волноводе основного сечения. Малые размеры фильтра позволили хорошо заэкранировать весь входной тракт и снизить паразитный сигнал до допустимого уровня.

Вот тут-то и выплыла наша спесь в наружу. Наш приёмник был выполнен по компенсационной схеме, то есть без модуляции принимаемого сигнала. Дело в том, что предполагалось, что яркостные температуры ожидаемых сигналов на порядок выше шумовой температуры приёмника, и мы это «шапками закидаем». Однако, все нестабильности вылезли, и собственные шумы не только были видны, но видны их вариации при изменении аттенюации сигнала. Это привело меня к уверенности в целесообразности использования схемы модуляционного радиометра. Наши первые эксперименты на стеллараторе, таким образом, позволили понять необходимость модернизации как отдельных компонент, так и принципиальных решений.

В 1994 году состоялась вторая кампания с новым модуляционным радиометром и, действительно, мы полностью устранили влияние изменения температуры в помещении. Аппаратура стала работать стабильней. Улучшили систему излучающей и приёмной антенн. Самое главное – созданные Юрием Алексеевичем Дрягиным режекторные фильтры обеспечили глубокое подавление паразитного сигнала на частоте гиротрона и радикально решили проблему. Теперь мы могли работать при максимальной чувствительности приёмника, не боясь сжечь расположенный непосредственно на его входе смеситель. Тем не менее, к нашему недоумению, мы не видели рассеянного сигнала. Все приуныли и перед отъездом Фолкер устроил опрос – какие версии. Мы, это: доктор Фолкер Эркман, доктор Евгений Суворов, доктор Вальтер Каспарек, Томас Гайст, Хенрик Лаква и Лев Лубяко. Так как я детально проверил работу приёмника и был в нём уверен, то предположил, что, возможно, у нас нарушена юстировка антенн и нет пересечения зондирующего и приемного пучков. Всё равно мы уезжали на каникулы с повешенными носами. И, о радость, Томас Гайст через неделю сообщил, что они проверили антенны и обнаружили, что пучки разошлись более чем на диаметр пучка.

К осенней кампании всё поправили, и когда мы с Александром Костровым приехали в Гархинг и включили аппаратуру, то первое, что мы получили – это спектр рассеянного излучения. Вот так всё и началось. И спасибо творцам: Саше Штанюку – созданная им аппаратура работала как часы на протяжении многих лет; Сергею Фильченкову, который за три дня сумел преодолеть все сложности постановки программного обеспечения (немецкие коллеги были уверены, что без их помощи мы вообще не справимся, а с помощью – уйдет месяц); Володе Исаеву, с которым мы проходили труд монтажа аппаратуры на стеллараторе; Наташе Скалыге – за измерение шумов и спектральных характеристик гиротронов; Саше Бурову, создавшему систему ZOOM, существенно расширившую наши возможности в анализе спектров рассеянных сигналов; Юрию Алексеевичу Дрягину, чьи многорезонаторные режекторные фильтры сыграли решающую роль в борьбе с пролезающим в приемный тракт излучением гиротрона; Лёве Кукину – за приёмник; Михаилу Фельману и Эдуарду Приверу – за 32-канальную фильтровую систему анализатора спектра; Саше Шкаеву – за систему фазовой автоподстройки частоты гетеродина приемника, Валере Воронову – за помощь при отработке узлов приёмника; Саше Кострову, который смог оживить «нижнегибридную турбулентность».

После того, как мы убедились в жизнеспособности нашей аппаратуры, наступила эра большого эксперимента, которым руководил Евгений Васильевич Суворов. Первые убедительные результаты были получены осенью 1994 года и обнародованы в 1995 году. Британцам же не повезло с техникой. Деталей я не знаю, но подвёл блок питания гиротрона, и гиротрон вышел из строя, а второго не было. К эксперименту на JET они если и вернулись, то многое время спустя. Получилось, что мы опередили всех в подобном эксперименте, но чепчиков никто не бросал, и литавры не играли. Так и состарились. Многих уж нет. Почти вся немецкая команда достигла пенсии, а у них это строго, хотя лазейки тоже есть.

Продолжительность совместной работы с Евгением Васильевичем Суворовым у меня измеряется годами, только в Германии мы проработали вместе более года. Мало того, мы прожили это время в одной квартире. Мне хотелось бы как-то отдельно сказать о его роли на пути к успеху, которого мы достигли если не в создании, то в утверждении новой диагностики плазмы. Безусловно, в постановке эксперимента и проведении исследований на W7-AS у Евгения Васильевича были свои трудности, ему приходилось влезать в целый ряд технических проблем, о которых он и не думал. Человек он был сложный, на мой взгляд, но это не ново. В каждом человеке сосуществует единство противоположностей. Мы сработались и научились друг друга понимать и доверять.

В заключение отметим основные результаты нашей совместной с немецкими коллегами работы на W7-AS. Во-первых, была разработана методика измерений спектров коллективного рассеяния для стелларатора W7-AS с учётом характеристик реальных гиротронов и изготовленной системы регистрации спектров, основанная на её абсолютной или относительной калибровке по собственному излучению плазмы и использовании системы стробирования подаваемого на вход регистрирующей аппаратуры сигнала. Во-вторых, впервые получены спектры коллективного рассеяния излучения на тепловых равновесных флуктуациях электронной плотности плазмы с использованием гиротрона в качестве источника зондирующего излучения. Спектры характеризуются высоким частотным разрешением и малой погрешностью. Результаты определения ионной температуры по спектрам коллективного рассеяния хорошо согласуются с данными независимой диагностики. Пространственная локализация рассеивающего объёма, достигнутая в геометрии рассеяния на 90⁰, позволяет даже в установках средних размеров получить несколько точек радиального профиля ионной температуры. И последнее: методом коллективного рассеяния проведены детальные исследования характеристик обнаруженной нижнегибридной турбулентности, возбуждаемой при инжекции поперёк тороидального магнитного поля диагностического пучка нейтральных атомов. В теоретической интерпретации возникновения, развития и жизни этой неустойчивости значительный вклад наряду с Евгением Васильевичем Суворовым и Дмитрием Рындыком внёс Александр Геннадьевич Шалашов. Более того, мы с Шалашовым сделали попытку пронаблюдать НГ-турбулентность на токамаке ASDEX (Гархинг, Германия) по приглашению доктора Фрица Лойтера. Развернуть CTS диагностику на токамаке мы успели, а вот провести измерения – нет, так как прекратилось финансирование продолжения совместных работ.

Ну, а что в это время в Италии? Постановка экспериментов по коллективному рассеянию на FTU имеет долгую и трагическую историю. Хронологически всё началось где-то в 1992 году. В это время была создана система ЭЦ нагрева на 140 ГГц, и появилась возможность работы с гиротронами, установленными в системе нагрева. Собственно, выбор геометрии и руководство контрактом по созданию аппаратуры было за Евгением Васильевичем Суворовым. Разработка систем ввода и вывода излучения, а также зеркальной линии приёмной системы – Юрий Яковлевич Бродский. По экономическим соображениям работы по созданию аппаратуры прерывались. Фактически в Италию аппаратура поступила в 1996 году. По завершению монтажных работ наша команда включала двух человек от ИПФ: Александра Геннадьевича Шалашова и меня. От ENEA непосредственно CTS были заняты Francesko Paublo Orsitto, Umberto Tartari, Giovanni Grosso, Gustavo Granucci и Willyam Bin. К сожалению, на FTU был плотный график работ, и мы были не приоритетны. Давали на наш эксперимент максимум один-два дня (как правило, последние). Три экспериментальных кампании 1998, 2000 и 2002 годов тем не менее представляют интерес с точки зрения результата.

Эксперименты по коллективному рассеянию ставились на FTU с целью измерения профиля ионной температуры плазмы. В качестве источника зондирующего излучения использовался один из гиротронов системы ЭЦ нагрева. Частота излучения 139,970 ГГц, мощность до 400 кВт, длительность импульса 0,5 с. Конструктивной особенностью FTU является наличие криогенного (до азотных температур) охлаждения обмоток, что позволяет повысить ток в катушках и, соответственно, величину тороидального магнитного поля до 8 Тл. Излучение гиротрона через вакуумное окно подводится к антенному блоку, установленному в одном из портов в верхней части токамака. Порт представляет собой узкий (до 30 мм) в тороидальном направлении рукав, в связи с чем, пришлось формировать несимметричный в перпендикулярном сечении пучок. Это сделано с помощью системы из четырёх зеркал. Последнее из зеркал может поворачиваться относительно вертикальной оси, что позволяет изменять направление пучка в экваториальной плоскости.

Для приёма рассеянного излучения используется аналогичная зеркальная конструкция, которая установлена внизу камеры напротив порта, через который сделан ввод излучения. От антенны с помощью зеркальной линии излучение передаётся на вход системы регистрации спектров коллективного рассеяния. Всё это – декорации сцены, на которой разыгралась драма. Мы с самого начала наблюдали в эксперименте странные спектры, явно нетепловые и отвечающие какой-то непонятной системе. Не буду описывать наши муки, но мы начали подозревать, что имеет место пробой в тракте. Это было то, чего мы опасались с самого начала. Мы с Джованни смонтировали вспомогательный волноводный тракт, позволяющий нам контролировать спектр излучения гиротрона во время плазменного разряда. Обнаружили, что при пустой камере без магнитного поля спектр гиротрона обычный, а при включенном магнитном поле подобен нашей необычности в полном объёме. Вскрытие показало, что действительно пробой имел место. Это специфика установки с высоким магнитным полем и, соответственно, высокой частотой электронного циклотронного резонанса (более 200 ГГц в нашем случае). Как показала карта магнитного поля частоте зондирующего излучения соответствовало магнитное поле в месте, где располагались зеркала антенного блока. Вот тут-то излучение и сделало себе плазму из металлических шариков. Отражённое излучение повлияло на гиротрон, и в спектре излучения поднялись шумы невозбуждённых мод, заведомо существенно выше тепловых. Как мы ни меняли систему ввода, пробой изжить не удалось. А вскоре итальянцы остановили токамак и начали строить новый, но это уже другая песня.

В заключение – об участии в постановке эксперимента по внедрению CTS-диагностики на пробкотроне. Меня пригласил Александр Геннадьевич Шалашов и, что меня радует, не в качестве музейного экспоната, а в качестве некоего фокусника, у которого в одном рукаве приёмник, а в другом – разные, извлекаемые по обстоятельствам вещи типа нотч-фильтров и несожжённых смесителей. Не буду хвастаться разными трудностями, но поделиться впечатлениями приятно. Во-первых, я никогда ранее не работал в столь образованной команде, где три теоретика. Кроме того, это другое время и место. На мне, конечно, была аппаратура, причём в средствах мы были ограничены, что служило препятствием заказать всё на стороне или хотя бы отдельные узлы. Так что всё сам и, что обидно, на помощь Института и отдела рассчитывать тоже, оказалось, бессмысленно. Тем не менее, мы прорвались, и я с удовольствием представляю моих коллег, потративших много времени и сил на достижение результата. Это наш руководитель Александр Геннадьевич Шалашов, экс-декан ВШОПФ Егор Дмитриевич Господчиков, Тимур Хусаинов и вся новосибирская команда газодинамической открытой магнитной ловушки ИЯФ СО РАН. В настоящее время обсуждаются работы на других установках, и надеюсь, что мне посчастливится участвовать в проектировании диагностической системы, в работе, с которой я начинал своё плазменное существование. Но, надежды юношей питают, а я далеко не юноша.

Приложение. Список публикаций по изучению коллективного томсоновского рассеяния на стеллараторе W7-AS (Германия).

1. А.Г. Лучинин, Л.В. Лубяко, Г.С. Нусинович, Н.К. Скалыга, Е.В. Суворов, А.А. Фрайман «Шумы гиротрона и измерение ионной температуры плазмы» // Физика плазмы, 1992 г. т. 18, № 2, стр. 211.
2. Лубяко Л.В., Бродский Ю.Я., Куфтин А.Н., Нечуев С.И., Скалыга Н.К., Смолякова О.Б., Суворов Е.В., Фрайман А.А. «Об измерении ионной температуры плазмы» // Тезисы дк. Межвед. конф. «Приборы, техника и распр. мм, субмм волн», Харьков 1992 г.
3. Лубяко Л.В., Куфтин А.Н., Скалыга Н.К. «Исследование шумов гиротрона двухмилли¬метрового диапазона волн» // Тезисы докл. межведомственной конференции «Приборы, техника и распространение мм, субмм волн», Харьков 1992 г.
4. G.G. Denisov, A.A. Fraiman, V.A. Isaev, A.G. Litvak, L.V. Lubyako, O.B. Smolyakova, E.V. Suvorov, V. Erckmann, T. Gaist, E. Holzhauer, W. Kasparek, G.A. Muller, P.G. Schuller, N.V. Nickel, and M. Thumm “Collective scattering of powerful gyrotron radiation at W7-AS.” in: Strong Microwaves in Plasma. Proc. of the Int. Workshop, 1993, Vol. 1, pp. 172–186 ed. by A.G.Litvak, Russian Academy of Sciences, Insitute of Applied Physics, Nizhny Novgorod, 1994.
5. E.V. Suvorov, Y.A. Dryagin, S.E. Filchenkov, A.A. Fraiman, L.M. Kukin, A.V. Kostrov, L.V. Lubyako, A.M. Shtanyuk, N.K. Skalyga, O.B. Smolyakova, W. Kasparek, E. Holzhauer, V. Erckmann, W7-AS Team, and NBI Team. “First results on ion temperature measurements at W7-AS by collective scattering of 140 GHz gyrotron radiation” // Proc. of the 9th Joint Workshop on ECE and ECH. Borrego Springs, California, 1995, pp. 501–508.
6. E.V. Suvorov, V. Erckmann, E. Holzhauer, W. Kasparek, Y.A. Dryagin, S.E. Filchenkov, A.A. Fraiman, T. Gaist, M. Kick, L.M. Kukin, A.V. Kostrov, L.V. Lubyako, A.M. Shtanyuk, N.K. Skalyga, O.B. Smolyakova, W7-AS Team, and NBI Team “Ion temperature and beam-driven plasma waves from collective scattering of gyrotron radiation in W7-AS” // Plasma Phys. & Control. Fusion 37 (1995), pp. 1207–1213.
7. E.V. Suvorov, A.B. Burov, Y.A. Dryagin, S.E. Filchenkov, A.A. Fraiman, L.M. Kukin, A.V. Kostrov, L.V. Lubyako, D.A. Ryndyk, A.M. Shtanyuk, N.K. Skalyga, O.B. Smolyakova, W. Kasparek, E. Holzhauer, V. Erckmann, T. Gaist, M. Kick, H. Laqua, W7-AS Team, and NBI Team ”Collective scattering of powerful 140GHz gyrotron radiation at W7-AS” // Proc. 22th Europ. Physical Society Conf. on Controlled Fusion & Plasma Physics, Bournemouth, ed. B.E. Keen, P.E. Stott, J. Winter, Vol.19C, Part I, pp. 429–432, 1995.
8. E.V. Suvorov, A.B. Burov, Y.A. Dryagin, S.E. Filchenkov, A.A. Fraiman, L.M. Kukin, A.V. Kostrov, L.V. Lubyako, D.A. Ryndyk, A.M. Shtanyuk, N.K. Skalyga, O.B. Smolyakova, V. Erckmann, H. Laqua, T. Gaist, M. Kick, W7-AS Team, ECERH Team, NBI Team, W. Kasparek, and E. Holzhauer ”Experiments on the Сollective Thomson scattering of powerful 140GHz gyrotron radiation at W7-AS” // “Strong microwaves in plasma”, Proc. of the 3-rd Int. Workshop, N.Novgorod, Russia, 1996, Vol. 1. p. 129–143, ed. by A.G. Litvak, Russian Academy of Sciences, Institute of Applied Physics, N.Novgorod, 1997.
9. E.V. Suvorov, E. Holzhauer, W. Kasparek, L.V. Lubyako, A.B. Burov, Y.A. Dryagin, S.E. Filchenkov, A.A. Fraiman, L.M. Kukin, A.V. Kostrov, D.A. Ryndyk, A.M. Shtanyuk, N.K. Skalyga, O.B. Smolyakova, V. Erckmann, T. Geist, M. Kick, H. Laqua, M. Rust, W7-AS Team, ECRH Team, and NBI Team “Collective Thomson Scattering at W7-AS” // Abst. of the 24th Conference on Controlled Fusion and Plasma Physics p. 550, Beretesgaden, 9–13 June, Germany 1997; Plasma Physics and Controlled Fusion, Vol. 39, N12B, Dec. 1997, pp. B337–B351.
10. E.V. Suvorov, A.B. Burov, Y.A. Dryagin, S.E. Filchenkov, A.A. Fraiman, L.M. Kukin, A.V. Kostrov, L.V. Lubyako, D.A. Ryndyk, A.M. Shtanyuk, N.K. Skalyga, O.B. Smolyakova, V. Erckmann, H. Laqua, T. Gaist, M. Kick, W7-AS Team, ECERH Team, NBI Team, W. Kasparek, and E. Holzhauer ”Experiments on the Сollective Thomson scattering of powerful 140GHz gyrotron radiation at W7-AS” // “Strong microwaves in plasma”, Proc. of the 3-rd Int. Workshop, N.Novgorod, Russia, 1996, Vol. 1. p. 129–143, ed. by A.G. Litvak, Russian Academy of Sciences, Institute of Applied Physics, N.Novgorod, 1997.
11. E.V. Suvorov, A.B. Burov, Yu.A. Dryagin, S.E. Filchenkov, A.A. Fraiman, L.M. Kukin, A.V. Kostrov, L.V. Lubyako, D.A. Ryndyk, A.M. Shtanyuk, N.K. Skalyga, O.B. Smolyakova, V. Erckmann, T. Geist, M. Kick, H. Laqua, N. Rust, W7-AS Team, NBI Team, W. Kasparek, and E. Holzhauer “Collective Thomson Scattering at W7-AS” // Proc. of 9th Joint Russian-Germany Meeting on ECRH and Gyrotrons, June 25 – July 1, Garching, Germany 1997.
12. E.V. Suvorov, L.V. Lubyako, S.E. Filchenkov, N.K. Skalyga, V. Erckmann, E. Holzhauer, W. Kasparek “Local mesurements of ion temperature from CTS spectra at W7-AS” // Proc. of the 10th Joint Workshop ECE & ECRH, pp.289–296, 6–11 April 1997, Ameland, The Netherland.
13. E.V. Suvorov, E. Holzhauer, W. Kasparek, A.B. Burov, Yu.A. Dryagin, S.E. Filchenkov, A.A. Fraiman, L.V. Lubyako, D.A. Ryndyk, N.K. Skalyga, O.B. Smolyakova, V. Erckmann, T. Geist, M. Kick, N. Rust, W7-AS Team, and ECRH Team ”Lower-Hybrid Turbulence Exited by Fast Transverse Ion Beam in a Magnetized Plasma” // Nuclear Fusion, 1998. Vol. 38, n. 5, pp. 661–672.
14. Л.В. Лубяко, Е.В. Суворов, А.Б. Буров, А.М. Штанюк, Ю.А. Дрягин, Л.М. Кукин, Н.К. Скалыга «Система измерения спектров коллективного рассеяния для диагностики термоядерной плазмы» // ЖТФ, 1998, т. 68, № 8, стр. 54–62; L.V. Lubyako, E.V. Suvorov, A.B. Burov, A.M. Shtanyuk, Yu.A. Dryagin, L.M. Kukin and N.K. Skalyga “System for measuring collective scattering spectra for thermonuclear plasma diagnostics” // Technical Physics v. 43, n. 8, August 1998, pp. 926–933.
15. E.V. Suvorov, A.B. Burov, Y.A. Dryagin, S.E. Filchenkov, A.A. Fraiman, L.M. Kukin, A.V. Kostrov, L.V. Lubyako, D.A. Ryndyk, A.M. Shtanyuk, N.K. Skalyga, O.B. Smolyakova, W. Kasparek, E. Holzhauer, V. Erckmann, T. Gaist, M. Kick, H. Laqua, W7-AS Team, and NBI Team “Collective scattering of powerful 140GHz gyrotron radiation at W7-AS” // Proc. 22th Europ. Physical Society Conf. on Controlled Fusion & Plasma Physics, Bournemouth, ed. B.E. Keen, P.E. Stott, J. Winter, Vol. 19C, Part I, pp. 429–432, 1995.
16. E.V. Suvorov, A.B. Burov, Yu.A. Dryagin, S.E. Filchenkov, A.A. Fraiman, L.M. Kukin, A.V. Kostrov, L.V. Lubyako, D.A. Ryndyk, A.M. Shtanyuk, N.K. Skalyga, O.B. Smolyakova, V. Erckmann, T. Geist, M. Kick, H. Laqua, N. Rust, W7-AS Team, NBI Team, W. Kasparek, and E. Holzhauer “Collective Thomson Scattering at W7-AS” // Proc. of 9th Joint Russian-Germany Meeting on ECRH and Gyrotrons, June 25 – July 1, Garching, Germany 1997.
17. E.V. Suvorov, L.V. Lubyako, S.E. Filchenkov, N.K.Skalyga, V. Erckmann, E. Holzhauer, and W. Kasparek “Local mesurements of ion temperature from CTS spectra at W7-AS” // Proc. of the 10th Joint Workshop ECE & ECRH, pp. 289–296, April 1997, Ameland, The Netherland.
18. A.G. Shalashov, H. Maassberg, E. Hoszhauer, W. Kasparek, L.V. Lubyako, E.V. Suvorov, and W7-AS Team ÅNBI-driven ion cyclotron instability in lower hybrid frequency range at W7-AS experiment” // in: "Strong Microwaves in Plasmas" (Proc. of V International Work-shop, N. Novgorod, August 1–9, 2002), ed. by A.G. Litvak. Nizhny Novgorod: Institute of Applied Physics, Russian Academy of Science, 2003. Vol. 1. P. 372–377.
19. E. Holzhauer, W. Kasparek, L.V. Lubyako, A.G. Shalashov, E.V. Suvorov, and W7-AS Team “NBI-driven Ion Cyclotron Instabilities at W7-AS” // Proc. of the 29th EPS Conference on Controlled Fusion and Plasma Physics, Montreux, June17, 2002. ECA Vol. 26B, P-4.045.
20. A.G. Shalashov, E.V. Suvorov, L.V. Lubyako, H. Massberg and W7-AS Team “NBI-driven ion cyclotron instabilities at the W7-AS stellarator” // Plasma Phys. Control. Fusion 45, (2003), 395–412.
21. Лубяко Л.В., Шкаев А.П., Дрягин Ю.А. «Стенд для прецизионных измерений частот-ных характеристик режекторных фильтров в двухмиллиметровом диапазоне волн» // Приборы и техника эксперимента, 2006, № 6, с. 1–3. (англ. в Instruments and experimental Techniques, 2006, v. 49, No. 6, pp. 824–826).
22. M. Hirsch, J. Baldzuhn, C. Beidler, R. Brakel, R. Burhenn, A. Dinklage,H. Ehmler, M. Endler, V.. Erckmann, Y Feng, J. Geiger, L. Giannone, G. Grieger, P. Grigull, H.-J. Hartfuß, D. Hartmann, R. Jaenicke, R. K¨onig, H.P. Laqua, H. Maaßberg, K. McCormick, F. Sardei, E. Speth, U. Stroth, F. Wagner, A. Weller, A. Werner, H. Wobig, S. Zoletnik for the W7-AS Team “Major results from the stellarator Wendelstein W7-AS” // Plasma Phys. Control. Fusion 50 (2008) 053001 (204pp).

The W7-AS Team: V.I. Afanasiev (guest), M. Anton, R. Balbin, J. Baldzuhn, M. Ballico, N. Basse, S. B¨aumel, C.D. Beidler, Th. Bindemann, J. Bleuel, R. Brakel, B. Branas, M. Bruchhausen, R. B¨uchse, R. Burhenn, H.P. Callaghan (guest), G. Cattanei, J-H. Chatenet (guest), J. Das, A. Dinklage, A. Dodhy, D. Dorst, K.S. Dyabilin (guest), S. Egorov (guest), H. Ehmler, A. Elsner, M. Endler, K. Engelhardt, V. Erckmann, T. Estrada, Y. Feng, S. Fiedler, M. Fink, C. Fuchs, F. Gadelmeier, F. Gandini (guest), U. Gasparino, A. Geier, J. Geiger, T. Geist, S. Geißler, L. Giannone, C. G¨orner, G. Grieger, P. Grigull, O. Grulke, H. Hacker, M. Haese, E. Harmeyer, H. J. Hartfuß, D. Hartmann, O. Heinrich, G. Herre, F. Herrnegger, D. Hildebrandt, M. Hirsch, J.V. Hofmann, E. Holzhauer, R. Horn, K. H¨ubner, K. Ida (guest), YIgitkhanov, S-I. Itoh (guest), K. Itoh (guest), A.B. Izvozchikov, H. J¨ackel, R. Jaenicke, J. Junker, M. Kaiser, F. Karger, W. Kasparek, M. Kick, A. Kislyakov (guest), J. Kisslinger, Th. Klinger, S. Klose, J. Knauer, C. Kocsis (guest), R. K¨onig, R. Komen, K. Kondo (guest), Ch. Konrad, J.P.T. Koponen, H. Kroiss, M. Krychowiak, S. Kubo (guest), G. Kuehner, A. Kus, I. Lakicevic, H.P. Laqua, H. Laqua, A. Lazaros, L. Ledl, E. De la Luna, L.V. Lubyako (guest), T. Luce (guest), J. Lyon (guest), H. Maaßberg, C. Mahn, W. Mandl, N.B. Marushchenko, K. McCormick, G. Michel, G.M¨uller, G.A. M¨uller, D. Naujoks, U. Neuner, H. Niedermeyer, J.-M. Noterdaeme (guest), C. N¨uhrenberg, W. Ohlendorf, W. Ott, M. Otte, E. Pasch, F.P. Penningsfeld,W. Pernreiter, M. Peters (guest), U. Pfeiffer, V. Plyusnin (guest), F. Rau, N. Ramasubramanian (guest), S. Reimbold, H. Renner, M. Richter-Gl¨otzl, H. Ringler, M. Rome, A. Rudyi, N. Ruhs, N. Rust, J. Saffert, E. Sallander, J. Sallander, J. Sanchez (guest), J Sapper, F. Sardei, S. Sattler, F. Schneider, U. Schneider, M. Schubert, V.Y. Sergeev (guest), A.G. Shalashov (guest), G. Siller, E. Simmet, E. Speth, U. Stroth, E.V. Suvorov (guest), W. Svendsen, ACYTeo, A. Teubel, G. Theimer, H. Thomsen, V.M. Timokhin (guest), M. Tutter, E. Unger, H. Verbeek, Ph. Verplancke, F. Volpe, F. Wagner, H. Walter, A. Weller, Ch. Wendland, U. Wenzel, A. Werner, F. Wesner, B. Wolle, H. Wobig, E. W¨ursching, H. Yamada (guest), M. Zarnstorff (guest), P. Zeiler, M. Zerbini (guest), X. Zhang (guest), D. Zimmermann, M. Zippe, S. Zoepfel, S. Zoletnik.